Четверг, 17.01.2019, 13:02Приветствую Вас Гость

ZARLIT

Главная » 2012 » Ноябрь » 26 » Понятия человечности и человечества от Лессинга до Томаса Манна (пер. с англ. К. Корчагина)
11:47
Понятия человечности и человечества от Лессинга до Томаса Манна (пер. с англ. К. Корчагина)


ПОНЯТИЯ ЧЕЛОВЕЧНОСТИ И ЧЕЛОВЕЧЕСТВА ОТ ЛЕССИНГА ДО ТОМАСА МАННА

Когда мы говорим, что в науки гуманитарного цикла возвращается человеческое измерение, в первую очередь требуется прояснить значение слова «человечность» (humanity), от которого в англоязычном мире производится обозначение всего комплекса гуманитарных наук (humanities). Как ни странно, единственное число этого слова, humanity, по смыслу слабо связано с множественным, humanities. Понятие humanities (множественное число) отсылает к ряду дисциплин, общий знаменатель которых — интерес к миру человеческих идей и практик, таких как искусство, философия, литература, религия, история, музыка, культурная антропология и т.п., в противоположность дисциплинам, сосредоточенным на исследовании природы, таким как физика, химия, астрономия, биология и т.д. Humanity (единственное число) отсылает к понятию единого человечества, противостоящему делению на нации, религии, классы, расы, культуры и т.п. Те различительные признаки, которые служат основой для подобного разделения, могут создавать поводы для взаимной вражды, непереводимости, непонимания, сегрегации и т.д. Слово humanities, «гуманитарные науки», используется только во множественном числе, в то время как humanity, «человечность», — только в единственном. Это специфическое словоупотребление заслуживает специального рассмотрения. Можно, например, утверждать, что понятие человечности должно служить «регулятивной идеей» для гуманитарных наук и что эта идея, возможно, одновременно является средством, при помощи которого им можно вернуть человеческое измерение — «регуманизировать» их[1].

Эта статья посвящена идее человечности, а также ее месту в критике религии, изложенной в сочинениях Лессинга и Мендельсона, и тому, насколько она применима в современной ситуации, в рамках которой идеи XVIII века получают новую актуальность[2]. Во времена Лессинга и Мендельсона, в 1770— 1780-е годы, основной проблемой, занимавшей умы западноевропейских мыслителей, была религиозная нетерпимость. Одновременно с этим конец XVIII века можно интерпретировать как эпоху того, что с некоторой осторожностью называют «мировой культурой». Именно тогда были описаны ритуалы и религиозные понятия американских индейцев, в существенной мере сходные с главными культурными моделями того времени — Грецией и Римом, Китаем и Древним Египтом. Уже в XVII веке, во времена Джона Селдена, Атаназиуса Кирхера, Гуэция и других мыслителей, зародилась разновидность культурной компаративистики, оперировавшей общемировым масштабом и подчеркивавшей не только различия (прежде всего различие между historia sacra и historiaprofana: историей, направляемой откровением, и историей, основанной на природе), но также и общность — прежде всего общее происхождение (все человечество происходит от сынов Ноя (Быт. 10), и эта родословная может быть подтверждена бесчисленными параллелями и соответствиями). На протяжении XVII века эта идея человечества как глобальной сети общих качеств и культурных или религиозных различий оставалась предметом довольно специальных ученых рассуждений; однако в XVIII веке она сформировала контекст для интеллектуальных дебатов более широкого характера, особенно когда под влиянием Просвещения библейское учение об общем происхождении человеческой культуры утратило силу и дало дорогу полигенетическим теориям культуры. Когда Гердер в конце XVIII века отказался от идеи общего происхождения культур и обратился к полигенетической концепции, связав каждую культуру с гением соответствующего народа, одновременно он стал развивать представление об общности человечества, уравновесившее его теорию различия теорией сходства, сравнимости и взаи- мопереводимости культур[3].

В начале 1770-х годов Лессинг, заведовавший тогда герцогской библиотекой в Вольфенбюттеле, опубликовал в своем «домашнем журнале» под заглавием «Фрагменты вольфенбюттельского анонима» выдержки из рукописи Германа Самуила Реймаруса, востоковеда, деиста и неутомимого критика библейской религии откровения[4]. В этих фрагментах Реймарус полемизировал с библейским текстом, отвергая его с позиций разума и природы. Это издание вызвало к жизни обширную полемику, хотя наиболее жаркая дискуссия была инициирована не самими фрагментами, а предпосланным им и направленным в защиту религии текстом Лессинга[5]. В этой преамбуле Лессинг утверждал, что критика Реймаруса поражает только букву Писания, но не его дух — Библию, а не религию. Библия, писал Лессинг, — это не религия, а буква — не дух. На это утверждение со всей страстностью откликнулся Иоганн Мельхиор Гётце, правоверный лютеранский пастор из Гамбурга: в своем полемическом тексте Гётце защищал лютеранские принципы sola scriptura, подразумевая под этим, что Библия — это всё, и у религии и веры нет оснований за пределами Священного Писания[6]. Далее последовал обмен все более рискованными репликами, в итоге составившими сборник статей Лессинга «Анти-Гётце»[7], точку в котором поставил герцог Вольфенбюттельский, запретивший Лессингу дальнейшее участие в полемике. В статьях этой книги Лессинг попытался релятивизировать (или «гуманизировать») понятие библейского откровения с его парадоксальной комбинацией исключительности (откровение было дано лишь малой части человечества, конкретной группе людей) и универсальности (оно в то же время предназначено всему человечеству). По словам Лессинга, именно внутренние противоречия этой концепции приводят к тем неодолимым барьерам, что стоят на пути у веротерпимости и взаимопонимания.

Для развития этой идеи Лессинг, принужденный избегать полемических жанров, обратился к другим формам. Так, в пьесе «Натан мудрый» приводится знаменитая притча о перстне, на примере которой рассматривается проблема откровения. Драгоценный перстень, обладатель которого благодаря чудесной силе «угоден был и Господу и людям»[8], переходил от отца к сыну до того момента, пока не оказался у человека, имевшего трех сыновей. Отец почувствовал, что не может завещать перстень лишь одному из своих отпрысков, и пообещал оставить по перстню каждому из них, для чего поручил ювелиру изготовить копии, которые сам он не мог отличить от подлинного перстня. После смерти отца все три сына получили по перстню, и каждый из них думал, что именно его перстень подлинный. Три перстня — три откровения. Настоящий перстень не может быть найден — так же, как не может быть найдена истинная вера[9]. Притча о перстне основывалась на том же аргументе, который Лессинг использовал в своих полемических сочинениях, направленных против притязаний истины Писания и религии откровения на исключи­тельность, абсолютность и универсальность. В масонском диалоге «Эрнст и Фальк»[10] Лессинг осуждал диалектику тождества, которая, хотя и направлена на создание внутреннего единства, создает лишь внешние преграды. Несмотря на единство человеческого рода, люди воспринимают друг друга как англичан, французов, немцев, либо как католиков, протестантов, иудеев и мусульман, либо как аристократов, представителей среднего или низшего класса. Лессинг взывал к подлинным космополитам, которые уже преодолели подобные границы и знали, в каких случаях патриотизм перестает быть добродетелью, а также признавали истинность других религий, никогда не боялись сильных и не презирали слабых. Именно такими подлинными космополитами, по мнению Лессинга, были масоны.

Моисей Мендельсон, еврей и близкий друг Лессинга, излагал схожие идеи в сочинении «Иерусалим, или О религиозной власти и иудаизме»[11] (1783). В этом тексте он обращался к понятиям откровения и Священного Писания, благодаря которым соперничающие мировые религии полагали себя — и только себя — обладающими единственной истиной спасения. Для Мендельсона иудаизм не был религией «откровения» в христианском смысле этого слова. «Я верю, — писал он, — что иудаизм чужд религии откровения. Древние израильтяне имели законы, заповеди, правила жизни, свидетельства о волеизъявлении Бога <...> но у них не было обобщающего учения, не было истин, гарантирующих спасение, не было общепринятых универсальных оснований. Благодаря этому для нас [потомков древних израильтян] Бог всегда открывается таким же образом, что и для всех прочих людей — через природу и никогда через язык и письмо»[12]. Мендельсон различал, во-первых, правила жизни и религиозные учения, а во-вторых, «природное» (или «естественное») и «письменное» откровение. Учения отсылают к «вечным истинам». В иудаистском понимании эти истины были открыты для всего человечества с момента сотворения мира, и их можно — по крайней мере частично — постичь с помощью разума, которым Бог наделил все человеческие существа. Эти истины — вопрос разума, а не веры и не могут быть зафиксированы письменно. Как пишет Мендельсон: «Они передавались посредством живого духовного воспитания, приспосабливающегося к любым изменениям времени и обстоятельств»[13]. Записаны могут быть только «исторические», а не «вечные» истины. Закон, который Бог ниспослал или открыл Моисею на горе Синай, — это историческая истина, и она могла пережить века только посредством письма. «Только посредством рассмотрения исторических истин, — писал Мендельсон, — Высочайшая Мудрость может наставлять человеческие существа так, как понятно людям, то есть с помощью речи и письма»[14]. Историческая истина закона касается только евреев, но вечные истины — уже всего человечества. Истины разума представляют собой «всеобщую религию человечества (allgemeine Menschenreligion), и эта религия — не иудаизм: всеобщая человеческая религия <...> не была дарована посредством откровения на горе Синай. Иудаизм не похваляется никакими только ему открытыми вечными истинами и никакой религией откровения в общепринятом [то есть христианском] смысле»[15]. То, против чего возражает Мендельсон, может быть названо «абсолютизмом различия», который представляется ему опасным следствием христианской идеи откровения. Мендельсон приводит иудаистскую концепцию откровения в качестве примера религии, избегающей абсолютизма различия и требующей от своих адептов лишь верности местным или конкретным обычаям и ритуалам, что вполне допускает ее интеграцию во всеобъемлющую «религию человечества» (или подчинение ей)[16]. Для Мендельсона понятие «религия человечества» синонимично понятию «естественная религия». Естественная религия считалась тогда, в общем, непримиримо противоречащей религии откровения, однако Мендельсон понимает эти два типа религии как взаимодополняющие концепции. С его точки зрения, любая человеческая жизнь предполагает двойную принадлежность — и к конкретной религии, и к общей религии человечества: первая передается людям благодаря письменной и устной традиции, а вторая открывается разуму, внимательности и размышлению[17].

Лессинг, со своей стороны, понимал абсолютизм различия в куда более широком ключе. Наряду с религиозными различиями, которые он, подобно Мендельсону, связывал с неверно понятой концепцией откровения, Лессинг рассматривал также политические и социальные различия, отрицающие единство человечества, разрушающие его и препятствующие ему. И принадлежащее Лессингу понятие космополитизма, преодолевающего границы между религиями, нациями и классами, и принадлежащее Мендельсону понятие религии человечества близки современной идее «человечности» в смысле трансрелигиозной, трансконфессиональной и транснациональной системы ценностей, потребностей и качеств, объединяющей всех людей, несмотря на их принадлежность к разным религиям, нациям и классам. Этот всеобъемлющий уровень единства сводит на нет абсолютизм различия, который препятствует терпимости и взаимопониманию.

В XIX веке абсолютизм различия вместе с ростом национализма вернулся сначала в политическую реальность, а затем — в реальность идеологическую, что было связано с подъемом марксизма и фашизма. После Первой мировой войны Освальд Шпенглер предложил новый абсолютизм различия, основанный на понятиях «культура» или «цивилизация» — категориях, которые, с его точки зрения, более полно описывали действительность, чем религия, этническая принадлежность или идеология. В весьма влиятельной книге «Закат Европы» он представил морфологию культур, в основе которой лежало предположение, что каждая цивилизация живет подобно организму и подчиняется сходным законам роста, развития и угасания. Шпенглер различал восемь великих культур и цивилизаций: древнеегипетскую/минойскую, вавилонскую, индийскую, китайскую, античную греко-романскую, арабскую, цивилизацию доколумбовой Америки и западную цивилизацию — каждая из них существовала около тысячи лет, проходя через периоды зарождения, процветания и заката. В книге также содержалось пророчество, согласно которому Россия должна стать цивилизацией третьего тысячелетия. Принципиально для рассуждения Шпенглера, однако, было то, что эти восемь цивилизаций непрозрачны и непереводимы друг для друга. В эссе «Об учении Шпенглера» Томас Манн дал следующую характеристику этой теории: «...хотя культуры и "подобны" по общей структуре и общей судьбе, каждая из них как бы совершенно самостоятельное существо, замкнутое, обособленное от других, подчиненное лишь своим собственным стилевым законам мышления, видения, ощущения, переживания, и ни одна из них не понимает ни единого слова из того, что говорит другая»[18]. В противовес такому новому абсолютизму Томас Манн выдвинул собственную идею «единства человеческого духа» (1932)[19]. Под этим он понимал не демократию, права человека или другие универсальные ценности, а мифологию, что было возвращением к старой «моногенетической» теории культуры. Манн заимствовал ее у «панвавилонистов», научной школы библеистов и ассирологов, согласно которой все мифологические системы мира происходили из древней Месопотамии[20]. К моменту публикации эссе «Об учении Шпенглера» в научных кругах эта теория уже считалась устаревшей, однако писатель прибегнул к ней не по научным, а по идеологическим причинам. Его цель заключалась в том, чтобы использовать эту концепцию в качестве противоядия против шпенглерианской и фашистской версий абсолютизма различия, основанного не на сознании и культуре, а на расе и биологии, что для писателя однозначно связывалось с «новым антигуманным миром»[21].

Это было время радикальных позиций и дегуманизирующих тенденций не только в политической идеологии, но и в гуманитарных науках, равно как в литературе, философии и искусстве. Крайне ярким приверженцем абсолютизма различия в то время был Карл Шмитт, профессор государственного права в Бонне и Берлине, ставший «придворным юристом» Третьего рейха. Шмитт предложил критерий, благодаря которому можно разделить человечество и устранить любые намеки на его единство. Этот критерий основывался не на религии, нации, классе или расе, но на том, выступает ли рассматриваемая группа людей как дружественная или враждебная[22] — именно это различие стало для Шмитта основой любой политической идентичности. Определение сферы политического в терминах ассоциации и диссоциации, принадлежности и непринадлежности могло выглядеть убедительно и само по себе, но Шмитт не остановился на этом и довел предложенный принцип до предела тем, что ввел понятие «чрезвычайного положения» (Ernstfall). Он хотел не только определить политическую сферу как автономную, независимую от закона, науки, религии, искусства и т.п., но и подчинить ей все остальные сферы человеческой жизни, установить с ее помощью господство над правилами мышления и поведения. «Чрезвычайное положение» в политической сфере — это война, и исходя из того, что она «всегда возможна»[23], Шмитт выводил различие между другом и врагом, определяющее политику не только в условиях войны, но и в мирное время. Если для работавшего в те же самые годы Хайдеггера жизнь была «бытием-к-смерти» (Sein zum Tode), то для Шмитта политика была «бытием-к-войне»[24]. Если Томас Манн питал отвращение к антигуманизму, то Шмитт — к гуманизму и человечности. Как писал Шмитт в статье «Понятие политического»: «Тот, кто говорит о "гуманизме", хочет вас обмануть»[25]. Томас Манн изобразил этот радикальный стиль мышления в фигуре Нафты, персонажа «Волшебной горы», противопоставив его Сеттембрини, масону и типичному космополиту в понимании Лессинга, который мыслит и действует поверх религиозных, политических, национальных и социальных различий. Шмитт предложил термин «тотальное государство» для такого государства, которое разделяет разработанную им концепцию политического, и именно такой тип государства он защищал в своих трудах о политике. Мы можем назвать подобную систему взглядов уже не «абсолютизмом различия», но «тоталитаризмом различия», имея в виду, что такое различие не только было неотменимым, но и рассматривалось как доминирующий, господствующий над всем принцип, под влиянием которого исчезали все прочие различия и сходства.

Возможно, именно категория «чрезвычайного положения» придала принципу различия новое качество. В случае опасности все внутренние различия исчезали перед лицом главенствующего над всем разделения на друзей и врагов. «Я не признаю больше никаких партий, для меня существуют только немцы», - как сказал император Вильгельм II в тот момент, когда началась Первая мировая война, подразумевая, что в военное время различия между социалистами и консерваторами, протестантами и католиками, пруссаками и баварцами стали несущественны, в то время как различия между немцами, французами и англичанами — абсолютными. В такой напряженной ситуации различие между религией и политикой меркнет на фоне вынужденной и перекрывающей все прочие соображения близости между гражданами одного государства. Но и религия, во всяком случае религия откровения, знает категорию «чрезвычайного положения» — апокалипсис как Страшный суд и апокалипсис как греческое обозначение откровения. Как Страшный суд, так и откровение снимают с реальности покровы — оба они отсылают к необратимости наказания. В перспективе апокалипсиса различия перестают быть «абсолютными» и становятся «тоталитарными».

После Второй мировой войны понятия человечности и человечества обрели новую жизнь с принятием Организацией Объединенных Наций Всеобщей декларации прав человека (1948), новой правовой концепции «преступлений против человечности» и учреждением новых институций — Международного уголовного суда и разнообразных неправительственных общественных организаций. Это светская, политическая и правовая форма того, что Мендельсон называл «религией человечества». И отсылает она не к природе, сотворению мира или сущности жизни, а к заранее поставленной общей цели. Мы избегаем, подобно Томасу Манну, искать в далеком прошлом следы общего происхождения людей и смотрим в будущее, осознавая общие особенности не как общие корни, но как общие нужды и цели. Неважно, является ли концепция прав человека западной по своему происхождению или нет: она распространяется по всему миру, и ее распространение — следствие отнюдь не вестернизации и культурного империализма, а размывания различий в эпоху глобализации, всемирной коммуникации и рождения мирового сообщества.

Пер. с англ. К. Корчагина


[1] Что такое «гуманизация гуманитарных наук», можно понять, если рассмотреть антонимическое выражение «дегуманизация гуманитарных наук», характеризующее радикальную «культуралистскую» позицию, в рамках которой акцент делается на различиях, а сходства или универсалии отвергаются

[2] См. мою книгу: AssmannJ. Religio Duplex. Aegyptische Mys- terien und Europaische Aufklarung. Berlin: Verlag der Welt- religionen, 2010. В особенности S. 156—202.

[3] Ср.: Assmann А. Herder zwischen Nationalkulturen und Menschheitsgedachtnis // Saeculum. 2001. № 52. S. 41—54.

[4] Lessing G.E. Werke / H.G. Gopfert (Hrsg.). Bd. 1—8. Mun- chen: Hanser-Ausgabe, 1976. Bd. 7. S. 313—457. Трактат Реймаруса см. в: Reimarus H.S. Apologie oder Schutzschrift fur die vernunftigen Verehrer Gottes // Neues Testament / G. Alexander (Hrsg.). Frankfurt: Insel-Verlag, 1972.

[5] Lessing G.E. Gegensatze des Herausgebers // Lessing. Werke. Bd. 7. S. 457—491.

[6] Ср.: Wieckenberg E.-P. Johan Melchior Goeze. Hamburg: El- lert & Richter, 2007. S. 186—207; Nisbet H.B. Lessing. Eine Biographie. Munchen: Beck, 2008. S. 782—810.

[7] См.: Lessing G.E. Werke. Munchen: Hanser-Ausgabe, 1979. Bd. 8. S. 160—347; там же можно найти и памфлеты Гётце.

[8] Лессинг Г.Э. Натан Мудрый / Пер. с нем. Н. Вильмонта // Он же. Избранное. М.: Художественная литература, 1980. С. 264.

[9] Лессинг позаимствовал эту притчу из «Декамерона» Бок- каччо; см.: Niewohner F. Veritas sive Varietas. Lessings Tole- ranzparabel und das Buch von den drei Betrugern. Heidelberg: Lampert Schneider, 1988; KuschelK.-J. Vom Streit zum Wettstreit der Religionen. Lessing und die Herausforderung des Islam. Dusseldorf: Patmos, 1998; Mulsow M. Die drei Rin- ge. Toleranz und clandestine Gelehrsamkeit bei Mathurin Veyssiere La Croze (1661-1739). Tubingen: Walter de Gruy- ter, 2001. Наиболее раннюю версию этой притчи можно найти в тексте VIII в., принадлежащем восточнохристи- анской традиции; см.: Stroumsa G.G. A New Science: The Discovery of Religion in the Age of Reason. Oxford: Oxford University Press, 2010. P. 143.

[10] Lessing G.E. Ernst und Falk. Mit den Fortsetzungen Johann Gottfried Herders und Friedrich Schlegels. Frankfurt: Insel, 1968. Также см.: Nisbet H.B. Lessing. Eine Biographie. S. 763—781; Nisbet H.B. Zur Funktion des Geheimnisses in Lessings «Ernst und Falk» // Lessing und die Toleranz / P. Freimark (Hrsg.). Detroit: Wayne University Press, 1986. S. 291—309; Michelsen P. Die «wahren Taten» der Freimau- rer. Lessings «Ernst und Falk» // Wolfenbutteler Studien zur Aufklarung. 1979. № V/1. S. 293—324.

[11] Mendelssohn M. Jerusalem oder Uber religiose Macht und Ju- dentum // Idem. Schriften uber Religion und Aufklarung / M. Thom (Hrsg.). Berlin: Union Verlag, 1989.

[12] Ibid. S. 407 f.

[13] Ibid. S. 420.

[14] Ibid. S. 411.

[15] Ibid. S. 415.

[16] Ср. концепцию «религии человека», предложенную Руссо в противовес «религии священника» и «религии гражданина».

[17] AssmannJ. Religio Duplex. S. 173—183.

[18] Манн Т. Об учении Шпенглера // Он же. Собрание сочинений: В 10 т. М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1960. Т. 9 (http://oswald-spengler.narod.ru/mann.htm). Отношение Томаса Манна к Шпенглеру описано в книге: Befilich B. Faszination des Verfalls. Thomas Mann und Oswald Spengler. Berlin: Akademie Verlag, 2002.

[19] Mann T. Die Einheit des Menschengeistes // Idem. Gesam- melte Werke. Frankfurt: Athenaum, 1975. Bd. 10. S. 751 — 755; Mann T. Selbstkommentare: «Joseph und seine Bruder» / H. Wysling, M. Eich-Fischer (Hrsg.). Frankfurt: Fischer Taschenbuch Verlag, 1999. S. 54—59.

[20] ShavitJ., Eran M. The Hebrew Bible reborn: From holy scripture to the book of books. Berlin; N.Y.: Walter de Gruyter, 2007. P. 195—352.

[21] В дополнение к «Действительности евреев» Оскара Гольд- берга (1925) см.: Hulshorster Ch. Thomas Mann und Oskar Goldbergs «Wirklichkeit der Hebraer» // Thomas Mann Stu- dien. 1999. № 21. S. 271.

[22] Schmitt C. Der Begriff des Politischen. Text von 1932 mit ei- nem Vorwort und drei Corollarien. Berlin: Duncker & Hum- blot, 1963; на русском языке см.: Шмитт К. Понятие политического // Вопросы социологии. 1992. № 1.

[23] Schmitt C. Der Begriff des Politischen. S. 45.

[24] Хайдеггер М. Бытие и время. 3-е изд. / Пер. с нем. В.В. Би- бихина. СПб.: Наука, 2006. С. 235—267.

[25] Schmitt C. Der Begriff des Politischen. S. 55.




в начало страницыОпубликовано в журнале:

«НЛО» 2012, №117 ,Ян Ассман.


br>
Просмотров: 182 | Добавил: Hekata | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Форма входа
Поиск
Календарь
«  Ноябрь 2012  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
2627282930
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0